Испанский живописец Бартоломе Эстебан Мурильо родился в Севилье то ли в последние часы 1617, то ли в первые часы 1618 года. Его бедняки-родители умерли во время эпидемии чумы, истребившей пол-Севильи в 1628 году. Маленький Мурильо остался сиротой, лишился крова. И, согласно легенде, несколько месяцев ютился в подозрительных притонах в квартале Арреболы, водился с подозрительными людьми, а нищие, воры и странствующие авантюристы были тогда не в диковинку в Севилье, и только примерно через год отыскавший мальчика дальний родственник установил опеку над ним и отдал его учиться.

Так ли было, трудно сказать. Зато достоверный факт, что подростком Мурильо учился у художника Хуана дель-Кастильо, усвоив начатки живописного ремесла, а позднее, когда набил руку, начал изготовлять религиозные картины и образки на потребу католических колонистов Южной Америки. Самый юный в корпорации благочестивых кустарей, Мурильо писал тот или иной канонический сюжет, украшал его гирляндой пухлых херувимчиков в цветах, прорабатывал фон — с первой заботой о глянцевитом блеске, и картина была готова. Как и собратья по ремеслу, он, конечно, понимал, что у далеких колонистов религиозное чувство развито сильнее художественного чутья. Чтобы просуществовать, он соглашался на любые заказы и (вполне возможно) по молодости лет бравировал этим. Как-то, например, ему было тогда лет двадцать пять, он по желанию заказчика за полчаса переделал уже готовую святую Терезу в святого Онуфрия...

Так продолжалось до 1645 года. А потом появился в Севилье некий де-Мойя, который когда-то был подмастерьем у Ван Дейка, и Мурильо был потрясен богатством художественных возможностей, открывшихся ему в картинах этого вполне заурядного живописца. Он испытывал обжигающее чувство стыда за фальшь и слабость своей работы. Все опротивело ему. Он впал в отчаяние. Замышлял поступление в монастырь или переезд в Америку. Но, к счастью, не сделал ни того, ни другого, а поехал в Мадрид, где явился к Веласкесу, который милостиво принял и обласкал его. «Веласкес,— пишет старинный биограф,— доставил ему возможность изучать и копировать в королевских дворцах произведения Тициана, Рубенса, Рибберы и сам, своею свободною, мастерскою техникою оказал сильное влияние на его развитие. Мурильо возвратился в Севилью совсем другим художником и вскоре заслужил известность среди своих сограждан одиннадцатью картинами на сюжеты деяний прославленных францисканцев, исполненными для местного монастыря их ордена... Уже в этих произведениях ярко выказываются колористическая наклонность и национальный, специально севильский характер Мурильо, берущего натурщиков и натурщиц для своих фигур из народа».

Зрелый Мурильо — художник севильского благочестия, проникнутого светлым духом святого Франциска, Суровая патетика католической мистики осталась непонятной и чуждой ему. Ясной, почти младенческой радостью о господе-Отце, играющем со своими детьми, проникнуты религиозные картины Мурильо. Он стал художником севильского городского собора и церкви Санта-Мария-ла-Бланка, для которых написал десятки больших картин.

Мы, в сущности, знаем только внешнюю канву жизни Мурильо. События его духовной жизни скрыты от нас. Поэтому можно только гадать, в чем источник той поразительной свободы, которая появилась у него. Стремительно, за один-два года, Мурильо вырвался на простор полной самобытности. Вчерашний кустарь превратился в мастера большого стиля. Фигуры на его церковных картинах были погружены в потоки сияющего света, и от этого возникала глубокая воздушная перспектива. Воздух и свет сделались тем магическим кристаллом, в котором прежняя рыночная слащавость ликов заменилась волнующей сладостностью; краски стали легкими и мерцающими; вместо бьющей на эффект чувствительности выступило живое и тонкое чувство.

окончание